Андрей Донцов: «Миссия нашего театра — показать, какие бывают удивительные молодые актеры»

В начале сентября исполнился год с момента, когда у театра «Циники» появился собственный дом рядом со станцией метро «Курская».

Московский молодой независимый театр «Циники» открыл новый сезон спектаклями «Гамлет» и «Москва-Петушки». 3 сентября, в день рождения театра, первые зрители увидели премьеру «Гамлет. Кастинг», новую интерпретацию одного из самых известных произведений мировой драматургии. Премьерная постановка по знаменитой поэме Венедикта Ерофеева «Москва-Петушки» в прошлом сезоне была сыграна всего шесть раз. После просмотра этого спектакля мы беседуем с руководителем и главным режиссером театра «Циники» Андреем Донцовым.

- Андрей, откуда взялось название «Циники»? В нем чувствуется вызов. И что оно значит лично для вас сегодня?

- Название - в первую очередь это, конечно, Анатолий Мариенгоф, его яркие, провокационные «Циники». Одно из первых произведений в этой стилистике, книга, которая на меня в свое время произвела огромное впечатление. Это потом уже, когда рисовали логотип театра, появилась история с Диогеном, киниками, собакой.

Ведь истинный цинизм - бесстрашное исследование человеческой природы, настоящей мотивации поступков, понятий счастья и стыда, отказ от лицемерия и фальши. Как-то основатель философии цинизма (кинизма, в переводе на русский - «собачизма») Диоген вышел среди бела дня на площадь с факелом в руках. «Ищу человека», – отвечал он любопытным.

Мы тоже «ищем человека», своих людей и зрителей. Как настоящие циники, мы смеемся только тогда, когда интеллект побеждает обыденность. «Шершавая», саркастичная правда нравится нам больше глянцевых иллюзий.

С собакой в логотипе тоже все просто. Философ Антисфен считал, что для достижения блага следует жить «подобно собаке», то есть сочетать простоту жизни, следование собственной природе и презрение к условностям. Нам такое подходит.

Но изначально, да, это был мариенгофоский толчок.

- В чем, на ваш взгляд, главная отличительная черта театра «Циники», которая сразу считывается зрителем?

- Я думаю, однозначно, молодая энергия. В принципе, миссия нашего театра - показать, какие бывают удивительные молодые актеры.

- Андрей, есть ли у вас личная история, которая стала точкой отсчета для эстетики театра?

- Прямо для эстетики театра? Ну, наверное, какой-то личной истории нет. Все-таки эстетика формировалась от большого количества спектаклей, даже какой-то один сложно выделить, которые видел. Начиная еще с походов в театр в Питере: спектакли Льва Абрамовича Додина, первый ранний спектакль Григория Михайловича Козлова, очень камерные, музыкальные, тонкие. Наверное, эстетика все-таки формировалась, глядя на работу мастеров, в том числе Эймунтаса Някрошюса. Его «Гамлет» сумасшедшее впечатление произвел. Какой-то личной истории, наверное, все-таки нет, что касается именно эстетики.

- Как бы вы описали художественный язык вашего театра в трех словах?

- Мне очень нравится, когда люди говорят, выходя со спектакля «Как Тарантино Пашке завидовал», где на сцене один стул и шесть актеров, что у них ощущение такое, как будто посмотрели целый фильм. Одно из образований, которое я получил - это школа кино и телевидения «Индустрия», где учился у Жоры Крыжовникова. Художественный язык нашего театра в трех словах: киношный вайб, молодые актеры и максимальная честность и искренность в подаче.

- Вы часто соединяете классику с современным контекстом — что хотите этим сказать зрителю?

- Если я беру классику, я соединяю ее с современным контекстом. Что хочу этим сказать зрителю? То, что классика вечна, и на нее нужно смотреть под сегодняшним углом. Мы не любим такую театральность ради театральности и классику ради классики. Классика заслуживает того, чтобы мы на нее смотрели сегодняшними глазами, сегодняшним взглядом, и в ней тогда открываются совершенно новые углы зрения, совершенно новые глубины и бездны. Вот как будто бы в этом и заключается посыл.

- На какого зрителя вы ориентируетесь и как думаете, что может привлечь в ваш театр новую аудиторию? Кого можно назвать идеальным зрителем «Циников»?

- Да нет у нас какого-то одного зрителя. Мы, как молодежный театр, ждем в театре много молодежи. Но не могу сказать, что сейчас это происходит. Даже наполовину и даже на четверть. Есть еще такая история, что каждый спектакль собирает, видимо, своим названием, своей подачей, своей стилистикой какую-то свою аудиторию. Потом люди, которым очень понравились, начинают ходить уже на остальные спектакли. Есть около десяти человек, кто посмотрел весь репертуар за год. Все шестнадцать спектаклей. Они, конечно, уже хорошо у нас разбираются. Какого-то одного зрителя нет. У нас есть интерактивный спектакль-кастинг «4 Танечки». Мы его начинали позиционировать как зумерский спектакль. Но поскольку это кастинг по Онегину, к нам приходит очень много зрительниц за 60. Есть, конечно, кого художественный язык нашего молодого режиссера Даши Донцовой отталкивает. А многие люди удивляются, подходят, благодарят, им нравится такой формат, они считывают в этом во всем и смысл, и эстетику. Поэтому наша целевая аудитория, наверное, молодежь 25-35, но при этом тех, кто молод душой и готовы смотреть на мир незашоренными глазами, всегда ждем в зале.

- Да, театр «Циники» часто называют молодежным. Чувствуете ли вы ответственность перед молодой аудиторией и в чем она для вас заключается?

- Ну, скорее всего, чувствуем ответственность перед профессией. Наверное, все-таки ответственность перед профессией первична. Мы не заигрываем, не стараемся смешить, не идем в сторону кавээновских каких-то комедий, интермедий, тогда эта ответственность соблюдена. У нас смысловые спектакли. Если мы чувствуем, что мы не пустые в этой работе и несем смысл, в который верим, то, собственно говоря, это главное, и аудитория, большинство наших зрителей, тоже это считывает.

- Какой самый неожиданный комментарий от зрителя вы когда-либо слышали о своих работах? Как вы относитесь к полярным отзывам на ваши постановки — когда одни зрители в восторге, а другие возмущены?

- Это нормально. Примером может служить последняя премьера «Гамлета», много было полярного. В том числе потому, что спектакль получился достаточно вызывающим. Вызывающе «сырым», вызывающим на диалог большим количеством отсылок, цитат, большим количеством контекста. Кому-то это жутко не нравится, кто-то хочет, чтобы все-таки вся история была уже замаринована и выдана красиво и при этом считывалась легко. Самый неожиданный комментарий… Хороший вопрос, сейчас я секунду подумаю. Это уже не про «Гамлет». Наверное, все-таки не комментарий. Красивых слов, и умных слов, и приятных нам говорится много. Но вот что вспомнилось. На премьере «Москва-Петушки», спектакль идет 4 часа с двумя антрактами, одна зрительница подошла ко мне в конце первого действия с просьбой. Она не смогла досмотреть спектакль сразу и попросила дать возможность вернуться на него в следующий раз. Сказала, что ей сложно, очень много для нее личного. Я пригласил ее прийти второй раз. Она второй раз опять подошла и ушла заплаканная, не досмотрев. Приходила в третий раз уже смотреть концовку, стояла рядом со мной в проходе. Я просто видел, как у человека все внутри переворачивало. Ну, наверное, в этом спектакле реально очень много личного и для меня. Видимо, очень попало в ее какие-то болевые ощущения. Такое у нас было впервые, когда человек смотрел один спектакль в три прихода. Причем она старалась приходить на продолжение. Не смотрела второй и третий раз сначала, потому что ей очень трудно это давалось, но зачем-то нужно было досмотреть.

- У вас сложился сильный актерский состав. Какой критерий отбора? Как выстраиваете работу с актерами: даете ли им пространство для импровизации или придерживаетесь жесткого рисунка?

- Очень даю много пространства для импровизации. Я очень люблю этюдный метод. Ребята должны многое приносить, придумывать про своих персонажей. То, что откликается в первую очередь им. Если там мало чего откликается, если нести нечего, так мы не работаем. Сел, повернул голову вправо, теперь смотришь влево, а вот тут заплакал – это не про нас. Мы работаем через личные точки боли, травмы, через именно актерскую эмоциональную историю. Сильный состав – это да, критерий отбора очень простой. Это все-таки должен быть какой-то мэтч между мной и актером внутренний. Это какое-то мое личное представление об обаянии человека на сцене. Для меня важно, чтобы человек был обаятельным.

И второй момент - чтобы актер относился серьезно к профессии, потому что у нас, с одной стороны, очень весело, с другой стороны, как только веселье мешает работе, оно должно сразу прекратиться. Ребята неожиданно буквально перевоплощаются, когда речь идет про работу, про спектакль. Иногда прямо на это очень приятно смотреть, иногда не получается легко. Но, так или иначе, работа должна стоять на первом месте.

- Как рождается идея нового спектакля в театре «Циники»: это ваш личный замысел, коллективная работа или результат обсуждения с труппой?

- Это личный замысел, это поиск материала постоянный, прикладывание этого материала на уже готовых имеющихся актеров. Или как в ситуации «Москва-Петушки». Я понял, что хочу ставить эту книгу, а Веничку искал на стороне, то есть актер не всегда находится в труппе, все время какой-то личный поиск.

- Если бы вам предложили поставить любой текст в мире без ограничений по бюджету и срокам, что бы это было и почему?

- Поскольку я сейчас увлечен романом «Бесы», думаю про это, то назову «Бесы». Год назад я бы назвал «Москва-Петушки», но я это сделал. Сейчас думаю про «Бесы». Все это происходит, потому что как будто бы увлекаются люди идеями вопреки здравому смыслу и обесцениванию жизни человека ради идей. Это то, что меня сейчас очень сильно триггерит.

- Каким вы видите театр «Циники» через пять лет? Что в нем должно остаться неизменным, а что обязательно должно измениться?

- Через пять лет театр «Циники» я вижу на гораздо большей сцене, с гораздо большим количеством аншлагов, хотя их и так становится все больше и больше. Но сейчас у нас зал достаточно камерный, на 100 человек. Хотелось бы 250–300.  Что обязательно должно измениться? Хотелось бы, чтобы вот эта энергия как раз не изменялась, чтобы никто не становился актер-актерычем. А изменится пускай количество добра вокруг, пускай люди будут приходить добрее, еще больше удивляться, еще больше смеяться и плакать вместе с нами. Просто пусть будет больше добра.

Лидия Миловидова.

Фото автора и из личного архива Андрея Донцова