Тимур Шаов: Слухи о смерти бардовской песни сильно преувеличены

Гостем медиастудии «Московской правды» и собеседником главного редактора «Московской правды» Шода Муладжанова стал популярный российский автор-исполнитель, бард и сатирик, поэт и музыкант Тимур Шаов, творчество которого знают и любят не только в России, но и за рубежом. Он пишет и исполняет очень своеобразные, интересные и красивые песни.

- Тимур, вы когда-то написали свое­образный гимн Москвы «Утренняя песня города». Как вы считаете, насколько сильно изменилась Москва с тех пор, как вы написали эту песню о Москве? Там ведь присутствовали немножко иронические картинки.

- Я не думаю, что иронические... Там больше философия московской жизни. Вот мы с вами разговариваем на Пресне. А я же пресненский парень. Я не то чтобы такой москвич-москвич, но 20 лет здесь живу. Я, может, и не помню, как здесь ходили трамваи, но вот то, что не было Сити, - это я прекрасно помню. Я очень люблю Москву и всегда говорю, что это такой город, который в себе… Прекрасный, очень красивый и где-то безобразный, вобравший в себя все прелести нашей жизни. Он живой организм. Возможно, я вам скажу избитую фразу: мне нравится, как изменилась Москва за последние годы.

- А чего избитая-то? Зато хорошо.

- Зато честно. Это не для того, чтобы пропеть осанну, а на самом деле…

- Я почему начал разговор с Москвы… Дело в том, что творчество бардов… А вы, кстати, какой термин предпочитаете: автор-исполнитель, бард? Ведь по-разному говорят… Вот если бы кто-то спросил, кто вы по профессии?­

- Я бы сказал - бард. Сразу понимают, что это человек, который сам с гитарой поет на сцене. Я, конечно, тематически, может быть, не сильно бард, но с другой стороны, всё это настолько переплелось, что не поймешь, кто настоящий бард, а кто, так сказать, полубард. Вот я, наверное, полубард.

- Вас еще называют Жванецким авторской песни, я такой термин видел…

- Да, юмористическая сатира - мое направление.

- Кстати, а как вам творчество Жванецкого?

- Жванецкий и Высоцкий - это два человека, которые оказали на меня невероятное влияние. Мне было лет 12 - 13, когда я впервые услышал на кассетном магнитофоне голос Жванецкого. Казалось, я был молод для того, чтобы понимать, но я был заворожен. Я наизусть эти монологи знал. А иронические песни Высоцкого! Может быть, именно поэтому я стал писать в этом жанре.

- Как вы можете охарактеризовать ситуацию с бардовской песней с учетом специфики интернета, мира и так далее?

- Ситуация видоизменилась, я бы так сказал. Но интерес не затухает и слухи о смерти бардовской песни сильно преувеличены. Я прекрасно помню, как мне Городницкий говорил в конце 90-х - начале двухтысячных: «Всё. Умирает бардовская песня. Наша публика, ну посмотри в зал, - это пожилые люди, их уже почти не осталось!» Прошло 20 с лишним лет, но на концертах Городницкого опять аншлаги, да и на моих, слава богу. Другое дело, может быть, что на них, скажем, пятнадцатилетних - семнадцатилетних не встретишь.

- Они повзрослеют и придут к вам.

- Слава богу. Мне говорят: «Вот ваша публика, ваша бардовская публика - она немолода». А я отвечаю: «Вы это говорите как укор какой-то, что ли?» Я, например, смотрю на это как на знак качества, потому что если к тебе приходят умудренные жизнью и опытом люди и за это еще деньги платят, значит, ты чего-то стоишь! Правильно?

- Иначе не будут платить. Скажите, когда вы смотрите на публику, вы для себя кого-то выделяете? Потому что в этом смысле актеры, исполнители, певцы по-разному себя ведут: некоторые для всех сразу поют или вообще ни для кого, только для себя, скажем. Или для воображаемого зрителя. А есть те, кто кого-то одного или нескольких выделяют и для них поют. Вот вы как?

- У меня всё очень просто. Я зал предпочитаю не видеть, потому что это меня отвлекает. Я начинаю сбиваться. Я иногда специально поверх очков смотрю, когда пою, и вообще не вижу лиц.

- Вы поете только свои песни?

- Да, только свои. Иногда, правда, бывает, что бабушка какая-то напишет записку:­ «Спойте, пожалуйста, «Снился мне сад в подвенечном уборе».

- И что, поете?

- Нет. В этом случае говорю: «Если бы я знал, что вы попросите, то хоть выучил бы пару куплетов из этого романса».

- Я как раз хотел спросить: это принципиальная позиция - петь только свои песни или вам другие неинтересны? Или вы считаете, что другие песни пусть поют другие?

- Начнем с того, что я вообще-то плохо пою. Ну, как… Не то чтобы плохо, раз люди оценивают. Но какие-то известные песни другие люди могут спеть лучше меня, поэтому, чтобы не позориться и не петь чужие, я стал писать свои песни. А свои я уж могу петь как угодно.

- А что было изначально: желание писать песни или желание петь песни?

- В школьные годы я играл в вокально-инструментальном ансамбле. И первую песню написал для него. Потом стал писать для друзей на дни рождения, на всякие даты, и вот так постепенно, постепенно…

- А с вашей медицинской работой это как-то связано?

- Нет, абсолютно.

- Я почему так ставлю вопрос… Я как-то разговаривал с Розенбаумом, он ведь тоже ваш коллега, изначально…

- Доктор.

- Да, я имею в виду медицину. И я его спросил, как так получилось, что он пришел к такой жизни? Он же тоже много писал и, я надеюсь, сейчас еще пишет, помимо исполнения. И он сказал: «Слушай, вот поездил бы ты в этой скорой помощи, не так бы запел». Что-то в этом роде. У вас не так было?

- Нет, у меня не совсем так. Я очень много песен написал на ночных дежурствах. Когда ночные дежурства в больнице были спокойные, у меня было время писать песни. И это не сказать, что я убегал от медицины в творчество, а наоборот, это как-то у меня все очень гармонично развивалось.

- А вы сразу начали с таких, иронических, песен?

- Да! Потому что на день рождения другу ты не будешь писать нечто лирическое… Оды не будешь писать. А надо что-нибудь, чтобы народ за столом посмеялся. И это как-то зашло к моему характеру больше.

- Я как раз хотел сказать, видимо, это как-то связано. Что-то там внутри такое…

- Да, некий оптимизм. И некий такой… взгляд на жизнь.

- А вы себя считаете оптимистом?

- Пока да.

- Те, кто слушает ваши песни, включая меня, безусловно, знают, что вы очень часто используете цитаты из других песен, в том числе и бардовских.

- Очень много у меня Александра Серге­евича.

- Когда цитируется великая поэзия - это понятно. А когда цитируются коллеги…

- Вы вот сейчас обидели моих коллег. У Митяева тоже великая поэзия. С Александром Сергеевичем, конечно, никого нельзя ровнять. Но Олег Григорьевич, я скажу вам, замечательный…

- Я большой поклонник Олега Митяева и всего, что он пишет и поет…

- А он, кроме того, и еще очень хороший человек. Для меня это было главное. Я его плохо знал, но некоторые какие-то моменты… Чувство юмора, например.

Что касается цитат, то это абсолютно не умышленно. Эти строчки как-то выскакивают - видимо, по размеру вдруг подходят, когда сидишь, пишешь и вдруг какая-то строчка выскакивает. Это не специально.

- Понятно. А к циклам вы пришли постепенно или сразу было желание такими какими-то сериями писать? Вот последний, из того что я слышал как цикл, - «Тайные знания гидрометцентра». Это ведь не просто альбом, а цикл?

- Да нет, я бы не сказал. Это альбом, а альбомы всегда объединены чем-то общим.

- А чем этот альбом объединен, как вы считаете?

- Настроем. Настроем более серьезным, я бы сказал, менее оптимистичным.

- С убыванием оптимизма?

- Видимо, да.

- Кстати, вы же многих озадачили серьезностью вопроса о разнице между «фигней» и «хренью».

- Да, в песне про коронавирус.

- Будете дальше исследовать эту разницу?

- Конечно, я всегда этим занимаюсь. В принципе, я всю жизнь пытаюсь разделить «хрень» с «фигней».

- Получается?

- Получается. Но иногда «хрень» так неожиданно переходит в «фигню» и обратно, что не замечаешь.

- Тут, по-моему, трактат можно написать.

- Хорошая мысль. Ну, трактат не трактат, но эссе - легко.

- Говоря про бардовское движение, нельзя не затронуть тему братства бардовского мира. Ходят разговоры как про нерушимость этого самого братства, так и про некий террариумный характер этого мира. Вам какие оценки ближе?

- О нерушимости как-то смешно говорить. А о теплой, дружественной атмосфере можно. Помните, как раньше говорили: «переговоры прошли в теплой, дружественной атмосфере»? Вот у нас вполне теплая, дружественная атмо­сфера. Где-то, возможно, кто-то кому-то завидует, но я еще раз говорю, что у нас люди состоявшиеся, которые уже что-то написали, которые что-то умеют, ну, что нам завидовать? Ну, чего, я Мирзаяну буду завидовать? А Мирзаян будет Митяеву завидовать? Мы друг друга любим и даже выпиваем вместе с большим удовольствием.

- Ну, выпивать - это святое, а слушаете друг друга?

- Вот здесь, наверное, хуже. Я не уверен. Конечно, у кого-то есть любимые авторы… Я, например, с большим удовольствием слушаю Мишу Кочеткова, того же Олега Григорьевича Митяева, но чаще барды друг друга слушают на концертах, на фестивалях.

- Вынужденно?

- Не то чтобы вынуждено, но совмещаем приятное с полезным.

- А из классиков бардовского дела: Окуджава, Высоцкий, Галич, Ким?

- Окуджава, Ким, Визбор - это естественно. Это такие столпы, на которых вся бардовская надстройка покоится. Но самый главный исполнитель для меня, кого я слушаю всё время и не перестаю поражаться, это Михаил Щербаков. У нас есть много выдающихся, талантливых, но гениальный - один. Это Щербаков.

- Я думаю, что он широкой публике не очень известен.

- Возможно, потому, что он не прост. Он сложен. Щербаков - это не ширпотреб. Он - нечто особенное.

- А вас никогда не просили написать песню для попсовых исполнителей?

- Нет.

- А не было желания попробовать что-то новенькое?

- Нет-нет, я вообще не люблю на заказ писать. Во-первых, там ты ограничен форматом, я не могу писать песню на минуту двадцать секунд. Ну, что это? Что это за песня? Что я там успею сказать?

- Ну, знаете, это спорное утверждение. Я когда-то очень давно разговаривал с Микаэлом Таривердиевым, и он мне говорил, что ему очень нравится работать с фильмами. Он говорил: «Я чувствую, что если режиссер возьмет то, что я делаю, и использует это произведение как следует, то это очень сильно повлияет на восприятие всего фильма». То есть это не будет отдельная мелодия там или песня.

- Надо чувствовать стилистику фильма.

- То есть это отдельная профессия?

- Да. Для кино, для спектакля нужно чувствовать стилистику и из нее не выпадать. А еще лучше, если ты ей поможешь. Вот помню, когда я принес Юлию Соломоновичу Гусману песню для его фильма «Парк советского периода», он ее поставил на видеоряд и сказал: «Ну, просто …!» Подходит, в смысле.

- Что вы сейчас делаете и что будете делать в близком будущем?

- Пишу песни. Последние события резко изменили мое настроение, и я собираюсь переписывать заново почти готовый альбом.

- Это изменение ситуации или настроения?

- Ситуации и настроения. Всё вместе.

- Ну, песни - они же никуда не пропадут?

- Естественно, не пропадут. Но надо еще каких-то новых написать.

- Альбом как называться будет?

- Пока не знаю. Соберу все эти песни и буду думать. Неделю назад у меня был очень интересный концерт с симфоническим оркестром. Это было неожиданно и это так хорошо получилось! Мы не ожидали и очень нервничали.

- То есть вы были солистом?

- Да. Я пел песни с симфоническим оркестром.

- Вот это да! А где это было?

- В «Доме кино». Думал, что ничего не получится, опозоримся. Но теперь мы обязательно это повторим. Я вас обязательно приглашу.

- В «Эльдар»?

- Да, в «Эльдар». Это замечательное место - такой культурный островок…

- Память о Рязанове…

- Да, память о Рязанове, и не должно было быть иначе. И демократические цены там, что очень важно. Когда я смотрю на нашу интеллигентную публику, которая, так сказать, считает рубли… Там ведь и пенсионеров много. А «Эльдар» держит демократические цены для интеллигентной публики. Молодцы.

Полностью беседу Шода Муладжанова и Тимура Шаова можно посмотреть на нашем канале в RuTube